В тишине подземелий, в неизменности пребывает Святая Русь. В тайных галереях, соединяющих Киев со Смоленском, Москву с Новгородом, в спокойных снах покоятся великие князья, могу­чие богатыри и святые отцы. В пещерах Киево-Печерской лав­ры лежат во мраке, словно ожидая часа своего пробуждения: бо­гатырь Илья Муромец и Нестор-летописец, основатель Москвы Юрий Долгорукий, первый русский иконописец Алипий и первый русский врач Агапит, святые епископы — новгородец Нифонт и суздалец Симон, основатели Лавры преподобные Антоним и Фео­досий.

Современные ученые получили возможность исследовать те­ло Ильи Муромца и установили, что это именно тот человек, о котором рассказывается в былинах. У него от рождения левая нога была короче правой — потому-то он и сидел дома «тридцать лет и три года», да и потом предпочитал передвигаться на ко­не, а не пешком. На старости лет Илья стал монахом Киево-Пе­черской лавры и был убит у себя в келье предательским ударом ножа в спину, о чем умолчали былины и летописи...

...Великий киевский князь Влади­мир, прозванный Красным Солныш­ком, использовал богатырей в лихолетье войн, а в мирное время решил избавить­ся от могучих воинов — отослал их от се­бя подальше, на южную границу Киев­ской Руси, чтобы защищать границы государства от набегов степняков. Всех отправил, тридцать богатырей: Добры-ню Никитича, Алешу Поповича, Дуная Ивановича, Чурилу Пленковича, Дю-ка Степановича и остальных. А во гла­ве пограничного отряда поставил немо­лодого уже Илью Ивановича Муромца.
Поначалу могучие воины воевали с врагами, но быстро с ними управи­лись — да и кто будет с русскими бога­тырями тягаться! И жили отныне в ску­ке безделья: Алеша Попович кашу для всех варил, Добрыня писарем служил, остальные время от времени трениро­вались, друг с другом боролись.
Но вот однажды появился перед за­ставой неизвестный молодой богатырь.Ни на кого не нападал, а только силу и ловкость свою всем показывал: из лу­ка стрелял и стрелу рукой ловил.
Послал Илья Добрыню узнать: кто таков добрый молодец и что ему нужно. А тот с Добрыней Никитичем разговари­вать не стал, а сбил его одним ударом на землю, потом задом наперед на коня усадил и обратно на заставу отправил. Сам же спать в шатер отправился.
— Да что же это он над русскими бо­гатырями насмехается! — возмутился Муромец. — Ну погоди же! Ты со мной поборись, посмотрим, кто победит!
Вскочил Илья на коня, в степь напра­вился. Подъехал к шатру, полог отки­нул, да и увидел спящего молодца: рас­кинулся тот на земле, будто не боялся никого и ничего на свете! «Ах ты, храбрец какой!» — подумал Илья. Хотел было срубить ему голову — уже и меч занес, да не смог: посмотрел на спящего и словно себя молодого увидел. «А ведь и я точь-в-точь такой был. Никого не боялся», — подумал он.Потом все же растолкал доброго мо­лодца:
— Ну-ка, вставай! Ответ держать бу­дешь!
Тот глаза кулаками протер, спросил сонным голосом:
— Ну, чего беспокоишь?
— Ты за что русского богатыря Добры-ню Никитича обидел? — строго спро­сил старик.
— А потому что я сильней его! — улыбнулся молодец. — Да и тебя, Илья, могу в бараний рог скрутить, если того захочу.
— Ну, это еще доказать нужно! — от­ветил Муромец и грозно сверкнул глаза­ми из-под шлема. — Вынимай свой меч!
— Это можно, — вроде лениво ответил молодой богатырь и тут же внезапно бросился на Муромца.
Сталь звякнула о сталь.
Начали они мечами рубиться. И чем дольше бились, тем больше удивлялся
Илья: «А ведь он, пожалуй, мне по си­ле не уступает. Да кто ж он такой, что о нем до сих пор не слышали?»
Мечи сталкивались с силой, звенели, тупились друг о друга, зазубривались. И вдруг одновременно сломались по са­мую рукоять!
Илья быстрым движением выхватил из-за пояса дубовую палицу, окованную железом, и, ухнув, опустил ее на врага, но тот в последний миг шагнул в сторо­ну и сам нанес ответный удар. В голове у богатыря зазвенело — он устоял на ногах, опершись на дубинку. «Ста­рею, » — подумал Муромец, а вслух про­хрипел:
— Ну все, молодец, хватит шутки шу­тить. Будем до смерти биться!
— А я думал, что мы лишь размина­емся, — нахально ухмыльнувшись, от-ветил тот,но было видно,как по щекам у него бегут струйки пота. Улыбка за­стыла у него на лице, когда Илья нанесудар по его шлему. Зашатался молодец и, чтобы прийти в себя, замотал головой.
— Перед смертью назови свое имя, — велел ему Муромец.
Тот ответил лишь мычанием: то ли не мог, то ли не хотел отвечать Илье.
Они продолжили битву. С глухим сту­ком сталкивались дубинки, летели ду­бовые щепки, вскрикивали могучие бой­цы, старый и молодой.



Измочаленные, отлетели дубинки. Богатыри взялись за копья, стараясь поразить друг друга на расстоянии. И оба, удивляясь, думали одно и то же: «Почему я не могу поразить его? Отче­го он остается неуязвимым?»
Сломались мечи, разлетелись дубин­ки, настал черед и копьям, а оба бойца были даже не ранены! Безоружные, они, тяжело дыша, смотрели друг на друга. Грозен был взгляд Ильи: в нем была сама смерть. Нахальная ухмылка мо­лодца вдруг поблекла, он повернулся и побежал. В два прыжка Муромец на­гнал его и, прыгнув сверху, повалил на землю. Потом перевернул молодца к се­бе лицом и, занеся над ним кулак, повто­рил свой вопрос:
— Как тебя зовут? Назовись, ибо тебе осталось жить лишь секунду!
Защищаясь от возможного удара, мо­лодец выставил перед собой раскрытую ладонь — на пальце ослепительно сверк­нул камень в массивном перстне.
— Откуда он у тебя? — изумленно спросил Муромец. — Ты его украл или взял у поверженного тобой врага?
— Мать дала, — прохрипел полупри­душенный молодец: могучие коле­ни Ильи прижимали его грудь к земле.
— Мать? — изумился богатырь и, ка­залось, забыв о последнем, решающем ударе, принялся разглядывать солнеч-ный камень, вставленный в перстень.
Словно в забытьи он говорил сам с собой:- Но ведь это часть Алатырь-кам­ня! Я его много лет назад подарил од­ной поленице-богатырке... Сынок! — вдруг вскричал Илья Муромец и, при­жав к груди недавнего своего против­ника, заплакал. — Я чуть не убил сво­его сына!
— Сына? — переспросил молодец. — Ты — мой отец?
— Да, — словно эхо, отозвался бога­тырь.
Потом, глядя куда-то вдаль, в давно прошедшие времена, продолжил:
— Когда-то очень давно я встретил в степи богатырку. По обычаю, хотел с ней сразиться, но оказалось, что мы с ней равны — ни я, ни она не могли одержать верх. Так мы познакомились и полюбили друг друга...
— Отчего же ты не остался с ней? — вскрикнул, обвиняя, молодец.
— Отчего? Богатырки живут сами, без мужей. Нет для них ничего милее воли. Да и мы всегда на службе у князя...Про­щаясь, я отдал ей этот камень, велел,если родиться сын, передать ему в па­мять обо мне...
— Лжешь! Ты бросил нас, убежал от нас, — кричал, размазывая по щекам злые слезы, сын Ильи Муромца.
Но старик, уже не слыша его обвине­ний, брел к заставе. Вернувшись в ла­герь, Муромец сказал:
— Други мои! Сегодня я сражался с сыном своим и чуть было жизни не лишил его! Отныне кончается богатыр­ство мое и служба князю. Ухожу я в ла­вру, просить у Господа прощения за гре­хи свои. Не поминайте лихом.
Снял он шлем и, поцеловав его, колено­преклоненно передал друзьям своим. А потом пошел в сторону Киева.
В молчании стояли богатыри, не ре­шаясь остановить Илью Муромца...
...Трижды постучали в ворота Киево-Печерской обители. Когда монахи рас­пахнули створки, то увидели могучего старца — седая борода до пояса, а пле-
чи такие, что и на трех человек хватило бы. Опирался старец на клюку, разме­ром с боевую палицу.
— Мне к игумну, — густым басом про­рокотал незнакомец.
Оробевшие монахи проводили велика­на к настоятелю монастыря Никону. Тот доброжелательно начал расспрашивать:
— Кто ты есть, старче? Как величать тебя? С чем пожаловал к слугам Господа?
— Ильей звать меня, — вздохнул ста­рик. — Крестьянский я сын, родом из села Карачарова...
Ахнул святой отец:
— Да не тот ли ты богатырь, о котором матери детям сказки рассказывают?
Усмехнулся гость:
— Был богатырь, да весь вышел. Сам видишь, отче, не те мои года, чтобы бо-гатырствовать. А что до сказок про ме­ня, так там на слово правды целый воз лжи приходится.
— Что ж там неправда? — удивился Никон. — Не ты ли тридцать лет и три года на печи отлеживался?
— Неправда! — стукнул Илья о землю клюкой. — Хоть и хромал я на одну но­гу, а все ж во всем отцу с матерью пособ­лял. А как исполнилось мне тринадцать годков от роду, так явились к нам доб­рые странники, калики перехожие, да вдохнули в меня силу чудесную.
— То ангелы Господни тебя посети­ли, — кивнул головой игумен.
— С годами и я это понял.
— А с пользою ли ты ту силу употреб­лял? — прищурился Никон. —Всегда ли на благо?
— Сам ведь знаешь, — развел руками бывший богатырь. — Как пошел в Киев через Брынские леса, да увидел у села Девятидубье, что у речки Смороди­ны, князь древлянский Соловей Одих-мантьевич сидит, точно сыч в дупле, да за переправу плату непомерную берет, так взыграла во мне кровь, не утерпел, стрельнул по супостату. Ну и потом
разбойников бил, с врагами расправ­лялся, Чернигов освобождая...
— А не ты ли на Соколе-корабле по морю Хвалынскому плавал, да на при­брежных жителей страх наводил?
— Озоровали, чего уж тут, — при­знался Илья. — Однако много с того времени воды утекло. Пришла пора о спасении души подумать.
— Чего ж ты хочешь? — спросил Никон.
Могучий старец неловко опустился на колени, попросил:
— Пришел просить тебя, отче, при­нять меня в обитель монахом. Хочу ста­рость свою провести в молитвах и служе­нии Господу.
Ничего не ответил игумен, но трижды бросал на землю ножницы, проверяя гордыню послушника. И богатырь с по­корностью поднимал ножницы.
После этого Никон сам крестообразно состриг седые волосы Ильи Муромца.
С тех пор ни было более смиренного монаха в обители, безропотно он испол­нял самые трудные работы. Только вот с трудом вмещал свое богатырское тело в узкую келью. Там и нашла Илью ко­варная смерть — тенью проскользнул некто, ударил кинжалом в спину моля­щегося монаха, прошептал, точно змея:
— За мать, за себя...
Узнал ли сына Илья — неизвестно, только остался он стоять перед иконой, будто и не оставила душа этого огромно­го тела.
Похоронили его в глубоких пещерах и лежит он там, будто спит вечным сном...



...Уникален климат киевских подземе­лий, удивительны свойства этой почвы, а, может, благодаря святости этих мест возник в Лавре пантеон русской славы, которого нет ни у одного народа в мире.
Каждый год обнаруживаются прова­лы под старинными киевскими храмами, открывающие входы в тайные галереи, ведущие в Киево-Печерскую лавру. Мно­гие верят, что эти ходы ведут значи­тельно дальше — из Киева в Смоленск, в Москву, Новгород и в Печерский мона­стырь, что в Псковской земле, на самой границе России...

• Читать ещё...